КУЛЬТУРНЫЙ ОТДЫХ

Автор: Yustas.

После водворения на "обетованную землю" прошло около месяца. Расплавленный солнцем день клонился к тропически поспешному концу и Шашин только что исполнил на сигнальной трубе наш любимый опус — вечерний отбой.

Последние дни мы с Флейшером и Оссовским занимались выделкой кирпичей для хлебопекарни, так как имели в этой области солидную практику в Болгарии. Работать приходилось по колено в грязи, на совершенно открытой поляне, под палящими лучами солнца и потому мы с особым нетерпением ожидали вечернего отдыха.

Лесной источник еще не оправился после приведения его в "христианский вид" и по причине нестерпимого зловония был совершенно неприступен. Колодцы наши тоже не были закончены, а потому, выбравшись из кирпичной ямы, с ног до головы перепачканные грязью, мы поплелись к роднику на кампе, чтобы помыться. Спешить не было надобности: все остальные работали в гораздо большем отдалении и на пути к драгоценной влаге нас никто не мог опередить. В вечернем воздухе висела каменная духота, болото курилось банной испариной, а из проходивших далеко стороною туч яростно сверкали багровые зарницы.

— Ну, слава Богу, воды нам хватит, — сообщил Флейшер, подходя к роднику и заглядывая внутрь.— Счастье, что наша яма близко и пришли первыми, а то вместо мытья пришлось бы облизывать друг друга.

Вокруг не было видно ни души, а потому сбросив трусики и оставшись нагишом, мы с наслаждением принялись мыться, поливая друг другу из ведра. Увлеченные этим занятием и к тому же сильно допекаемые комарами, по сторонам мы не озирались и дело уже близилось к концу, когда Оссовский, случайно взглянув в сторону опушки, внезапно принял позу испуганной нимфы.

— Братцы, бабы идут! — растерянным голосом промолвил он.
— Экая важность, — пробурчал Флейшер. — Наши туалеты надеть недолго.

Однако, обернувшись мы сразу поняли, что целомудренная идея Флейшера неосуществима: "туалеты" лежали на бревне, шагах в десяти, и две парагвайки, с железными бидонами в руках, находились уже возле них. На ровной как тарелка местности деваться было некуда и потому, как по команде присев на корточки, мы любезно осклабились в сторону подходивших женщин. Вид у нас, надо полагать, был довольно глупый.

Парагвайки, не обнаруживая ни малейших признаков негодования или смущения, но вместе с тем без всякого намека на игривость, промолвили "добрый вечер" с такой естественностью, будто мы были одеты со всем подобающим приличием, затем наполнили свои жестянки водой, поставили их на головы и зашагали к своей чакре. Мне невольно пришла в голову мысль, что цивилизованной женщине гораздо труднее было бы выйти из подобного положения с таким тактом и достоинством.

— А посмотрите, ребята, как ловко прут они на головах свою ношу, — сказал Флейшер, провожая глазами женщин. — Ведь ни одна капля не расплескается, не говоря уже о том, что не всякая башка выдержит двухпудовую тяжесть.

Действительно, способность парагваек к ношению на голове всевозможной клади не раз приводила нас в изумление. Банка с водою, это еще пустяки. Но в Концепсионе мне однажды пришлось наблюдать такую сцену: бедная семья, видимо, переселялась на другую квартиру. По улице впереди всех важно ехал верхом на коне глава семейства, еще молодой мужчина. Согласно правилам местного хорошего тона, ни на седле, ни в руках у него не было решительно ничего. За хвостом его лошади шла жена и несла на голове здоровенный сундук. Орава ребятишек с узлами и пакетами дополняла шествие.

В Асунсионе я не раз любовался ловкостью идущих с базара женщин, с низкими круглыми корзинами, поставленными на головы; на них возвышались целые пирамиды фруктов, стояли бутылки и пр. Не прикасаясь к корзинам руками, женщины перебегали улицы, лавировали между мчавшимися автомобилями, иногда останавливались посудачить со встречными кумушками, закуривали, а у некоторых, к тому же, сидел верхом на бедре маленький ребенок. И ни разу я не видел, чтобы из корзины что-нибудь упало.

Там же, в Асунсионе, мне пришлось быть свидетелем похорон по непредусмотренному погребальным статусом разряду: парагвайка мать несла на голове гроб с ребенком к месту последнего успокоения. Как я уже упоминал, в Асунсионе "зажиточных" покойников возили на кладбище трамваем, но это удовольствие стоило в то время две тысячи пезо — месячное жалованье среднего служащего, и потому народ победнее выходил из положения сообразно своим возможностям, одну из которых мне и довелось наблюдать в данном случае.

Окончив купание, мы надели трусы, захватили с собой ведро воды и направились к чакре. Быстро падали сумерки, и справа от нас все болото уже стонало лягушечьими голосами.

— Вот жизнь! — мрачно вымолвил Оссовский.— Работаешь целый день, как каторжник, а вечером какой тебе отдых? Ни газеты, ни радио, ни пойти куда-нибудь. Набьешь брюхо маниокой, покоптишься полчасика у костра, покормишь комаров и спать. Да и сон-то какой — в луже пота!
— Ну, Леня, это уж ты преувеличиваешь, — возразил присоединившийся к нам после мытья Полякевич, один из "лавочников", — Можно еще, например, пик выковырять, поругаться с кем-нибудь, каньи выпить, в воздух пострелять... Культурных развлечений сколько угодно. Не на одной же газете либо на радио свет клином сошелся.
— Ты, вот, насчет каньи сказал, — вмешался Флейшер. — Я бы иной раз с удовольствием выпил стаканчик, да всякая охота отпадает как подумаешь, что для этого нужно после работы специально одеваться, седлать коня и скакать чуть ли не десять километров до ближайшего кабачка.
— Конечно, это большое неудобство, совершенно не предусмотренное Кермановым при выборе участка,— согласился Полякевич. — Но вот, между прочим, ходят слухи, что тут в лесу, совсем недалеко от нас, есть чакренка, и там кабак не кабак, но продают вино и канью. Не сделать ли разведку?
—  Когда, сейчас?
— А почему бы и нет? Перед ужином было бы очень неплохо пропустить по стаканчику, а направление я приблизительно знаю, так как уже интересовался этим вопросом.

Одевшись, пристегнув револьверы и захватив бамбуковые дубины от собак, которых было множество на каждой чакре, мы, предводительствуемые Полякевичем, тронулись в путь. Узкая тропинка змеилась параллельно опушке через редкий лес, с поваленными тут и там деревьями. Светила луна. Вокруг нас тягучими голосами перекликались какие-то птицы. В зарослях цвели мимозы и лианы, воздух был насыщен их одуряющим благоуханием.

— Эх, благодать какая! — невольно вырвалось у меня.
—  Прямо как после взрыва в парфюмерном магазине, — отозвался Флейшер.