НАШЕ ЖИВОТНОВОДСТВО

Автор: Yustas.

Первое время молоко для нужд колонии мы продолжали покупать у менонита, но, разумеется, сразу же было решено завести собственных коров. Осуществить это намерение можно было очень легко и просто, но затруднение возникло в выборе. Дело в том, что парагвайские коровы дают ничтожное количество молока.

Полтора-два литра в день здесь считалось нормальным удоем, три — это уже очень хорошо, четыре создают корове широкую известность, а о дающих больше мне случалось слышать только восторженные рассказы, похожие на легенды.

Причину такой низкой удойности не берусь объяснить, но думаю, что тут играет роль и порода, и недостаток питания, и полнейшая коровья беспризорность. Выдоить здешнюю полудикую корову тоже нелегко, не говоря уже о том, что ее предварительно нужно отыскать на кампе или в чужих плантациях и поймать. Учитывая эти обстоятельства, парагвайцы из всех своих коров доят обычно какую-нибудь одну или двух, наиболее покладистых, вполне удовлетворяясь тем количеством молока, которое они дают, и отнюдь не стараясь повысить удойность каким-либо уходом и заботами о животных.

Задумав приобрести первую корову, Керманов категорически заявил, что никаких дегенераток, дающих два или три литра молока, он не потерпит, а хочет такую, которая давала бы не меньше шести. Всем окрестным жителям было объявлено, что если подобная корова найдется, колония ее купит и за ценою не постоит.

Несмотря на столь заманчивые посулы, в течение долгого времени никаких предложений не поступало по той простой причине, что "шестилитровых" коров в округе вообще не было. Наконец, в один прекрасный день явился некий парагваец, заявил, что подходящая корова у него есть и что он приглашает наших представителей на пробную дойку.

Немедленно была составлена особая комиссия из "знатоков", которая, во главе с диктатором и завхозом, в назначенный час прибыла на место испытания.

Невзрачная на вид черная коровенка, привязанная к забору, произвела на экспертов довольно жалкое впечатление, которое, впрочем, быстро рассеялось, когда присевшая к вымени баба бойко выдоила из нее три с половиной литра молока.

— Отличное молоко! — определил Воробьянин, сделав глоток и с ученым видом рассматривая содержимое ведра, — Густое, белое и витаминов до черта.
— Да, но это все-таки не шесть литров, — буркнул Керманов.
— Корову доят два раза в день, — любезно пояснил парагваец. — Вечером она даст еще три литра.

Это объяснение вполне удовлетворило комиссию и за чудесную корову тут же было уплачено полторы тысячи пезо, что превышало нормальную цену приблизительно вдвое. Теленок шел в виде бесплатного приложения.

Штатным коровником был назначен Воробьянин, имевший неблагоразумие по пути в Парагвай прочесть какую-то брошюру о молочном хозяйстве и выступить с соответствующим докладом. Это создало ему репутацию специалиста, хотя в душе каждый понимал, что в коровьих делах он смыслит не больше, чем остальные. Вполне сознавал это и сам Воробьянин, в рекордно короткий срок успевший возненавидеть свою питомицу всеми Фибрами души стопроцентного горожанина. Да и было за что: едва лишь кончалась дневная работа и публика шла отдыхать, ему сообщали, что корова удрала в лес или скрылась в буйных зарослях кукурузы. Несчастный опекун хватал веревку и с проклятиями отправлялся на поиски. Иногда проходило часа два прежде, чем ему удавалось ее поймать и привести к месту предстоящей дойки. В обеденный перерыв, когда все предавались сиесте, ему тоже постоянно приходилось вставать и выгонять корову из наших посевов, куда она забиралась за неимением пастбища.

Обязанности доярки приняла на себя невеста Флейшера, Любаша. Ее познания в этой области тоже были чисто теоретическими, но все же она не боялась коров, как прочие наши дамы. И если ей доводилось видеть, как доят в Европе, то в Парагвае это принесло мало пользы: наша корова просто так, за здорово живешь, доить себя не позволяла, и чтобы получить молоко приходилось соблюдать довольно сложный ритуал.

Корову привязывали к столбу и кто-нибудь становился возле ее головы с целью заслонять доярку и отвлекать коровье внимание от событий, развивающихся сзади; Воробьянин держал жертву за хвост, чтобы она им не хлестала, и дирижировал всем спектаклем; Любаша, пряча за спиной ведро, становилась поблизости, легонько напевая и всем своим видом стараясь показать корове, что молоко ее интересует меньше всего на свете; четвертый персонаж манипулировал теленком. Остальные присутствующие распределялись на роли ассистентов, советчиков, тореадоров и просто зевак.

Когда все бывали по местам, теленка подпускали к матери и он с жадностью начинал сосать. Затем, улучив удобную минуту, его оттаскивали в сторону и подкравшаяся кошкой Любаша принималась доить. Обычно корова оставалась в заблуждении очень недолго и заметив подлог, норовила вышибить из-под себя ведро, хлестнуть доярку хвостом или кого-нибудь боднуть. Для успокоения ее нервов к вымени снова подпускали теленка и т.д.

Но что казалось самым удивительным, более двух литров в день из коровы никак не удавалось выдоить. Вначале это приписывали неумению Любаши, потом решили, что корова мало ест. Помимо травы, ей стали давать маниоку и кукурузу, все время увеличивая рацион. Цопи, как звали корову, ела с отменным аппетитом, но молока давала все меньше. Так как в брошюре Воробьянина было сказано, что с коровой надо обращаться ласково, как с женщиной, процедуру доения тоже усложнили, постепенно превратив ее в домашний цирк. Перед коровой теперь наваливали, подобно жертвоприношению, целую кучу ее любимых блюд. Остряки подходили с гитарами и пели ей романсы. Цопи и все с ней связанное сделалось излюбленным объектом зубоскальства и всевозможных шуток. Воробьянин катастрофически быстро седел и из добродушного человека превращался в угрюмого неврастеника. Теперь даже тетя Женя не решалась его пилить, ибо было ясно, что он способен на все, вплоть до убийства.  

Какой трюк проделали с коровой на "смотринах" ее прежние хозяева, для нас осталось тайной, но то обстоятельство, что ее действительный тоннаж не превышает двух литров, выяснилось с полной очевидностью. Но и этот удой, несмотря на все наши заботы (а может быть и благодаря им) неукоснительно падал. Когда месяца через три, Цопи начала давать меньше литра в день, поедая при этом кукурузы на стоимость десяти литров, Керманов решил ликвидировать это явно убыточное предприятие и от коровы отделаться. Но и это было не просто: продать ее по себестоимости нечего было и думать, а отдать за полцены не позволяло самолюбие.

Наконец выход был найден: корову согласился взять на выпас, к себе на эстансию, наш сосед, помещик Бонси, за что мы ему платили десять пезо в месяц. Таким образом, Цопи вышла на пенсию, и этот печальный пример отбил у нас всякую охоту к покупке других коров. Да в этом не было и смысла. Тот же Бонси, узнав о наших молочных неурядицах, предложил ежедневно поставлять любое количество молока по полтора пезо (одна треть северо-американского цента) за литр, чем мы в дальнейшем и пользовались.

О нашем "свиноводстве" говорить не стоит: дюжина свиней, купленных нами вместе с чакрами, просуществовали недолго: часть передохла, остальных успели вовремя съесть. Керманова эта отрасль хозяйства совершенно не интересовала, а так как в колонии все зависело исключительно от его решений, тем дело и кончилось.

Немногим лучше было и с курами. Чтобы предохранить их от всевозможных мелких хищников, был только один надежный способ: огородить мелкой проволочной сеткой с боков и сверху. Но это было нам не по карману и мы пытались заменить ее всякими самодельными заграждениями, которые нисколько не помогали, и даже наоборот: куры вылезти наружу не могли, и куроеды без труда проникали внутрь. Опоссумы, удавы, игуаны, крысы и прочие лесные гастрономы стали рассматривать наш курятник как бесплатный и очень удобный ресторан, поедая птицу, не имеющую возможности ни спрятаться, ни спастись бегством.

Когда мы догадались выпустить кур на свободу, дело пошло гораздо лучше и потери сократились во много раз. Но куры начали нестись в зарослях и добрая половина яиц для нас пропадала, их невозможно было найти. Иногда какая-нибудь курица исчезала, а через месяц появлялась из леса с выводком цыплят. Обычно же, чтобы спасти наседку и дать ей возможность высидеть потомство, приходилось устраивать гнездо под чьей-нибудь кроватью, да и там нередко на нее нападали крысы.

Из крупной живности "колхоз" обладал четырьмя волами и пятью лошадьми (кроме этого, у многих были собственные). Разумеется, такое ничтожное количество рабочего скота не могло удовлетворить потребностей колонии, тут каждая крестьянская семья имела его гораздо больше, ибо при здешних дорогах только в одну телегу следовало впрягать шестерик волов. Керманов это понимал так же хорошо, как и все остальные, но из упрямства, посадив колонию в таком месте, где не было пастбища, ему только и оставалось делать вид, что купленного скота нам вполне достаточно. Животных приходилось кормить маниокой и кукурузой, первое время, пока были деньги, для них даже покупалось прессованное сено в Концепсионе, и при увеличении поголовья это было бы, конечно, чересчур накладным.

О наших лошадях я уже писал, а волов мы купили на эстансии Бонси, уплатив за каждого по 1,300 пезо (около трех долларов). Они были уже приучены к упряжке, работали хорошо и были послушны, если не считать некоторых общеволовьих слабостей. Одна из них заключается в том, что если впряженные в телегу волы заметят поблизости лужу, хочется им пить или не хочется, они все равно свернут с дороги, и обмакнув морды в воду, будут стоять, делая вид что пьют, хоть до трубы архангела, если вы недостаточно энергично действуете палкой. Таким же законным основанием к отклонению от пути, с воловьей точки зрения, служит валяющийся в стороне апельсин. В часы наибольшего зноя они иногда, будто сговорившись, разом выходят из состояния обычной флегмы и сменив черепаший шаг на бодрую рысь, тащат телегу в тень ближайших деревьев, откуда их чрезвычайно трудно выгнать обратно на дорогу и лучше всего, если позволяет время, дать им получасовую передышку.

Наши волы переносили жару довольно легко, за исключением одного, который был черного цвета. Решив, что в этом и заключается корень зла, Керманов, не долго думая, приказал вырядить его в белый балахон и чепчик.

Получив заказ на этот, не предусмотренный никакими модными журналами туалет, наши дамы сначала долго смеялись, а затем, обсудив фасон, сняли с вола мерку и два дня спустя обмундирование было готово.

Бедный Жених, как звали этого вола, в своем наряде имел вид до чрезвычайности удрученный. Грустными глазами выглядывая из-под чепчика, он как бы спрашивал умирающую от смеха публику — за что так надругались над его воловьей старостью? Однако обстоятельства вызволили его из этой неприятной истории: глядя на белый саван, остальные волы очевидно принимали своего коллегу за привидение и шарахались от него как черти от креста. Впрячь кого-либо из них в одну телегу с Женихом было совершенно невозможно и поневоле пришлось навсегда снять с него чехол.