ОБЪЕЗД ВЕЛЕНСКОГО РАЙОНА

Автор: Yustas.

Администратор Велена оказался простым крестьянином, но побывал на военной службе, хорошо говорил по-испански и, видимо, был из зажиточных. Он принял нас радушно и с готовностью выложил на стол планы района.

Из них явствовало, что свободных земель тут было хоть отбавляй, но вся прибрежная полоса принадлежала крупным помещикам, которые здесь не жили и эти угодья оставались у них в первобытном состоянии, по большей части даже не были огорожены. Администратор утверждал, что любой из них охотно предоставит нам право пользоваться берегом реки или дешево продаст часть своих прибрежных владений, к которой можно будет смежно добавить сколько потребуется казенной земли.

Вечером жена Корнелия Васильевича, которая ни слова не знала ни на одном языке, кроме немецкого, угостила нас отличным ужином, после чего мы завалились спать, а на рассвете были разбужены менонитом, наскоро напились чаю и вышли на двор, где нас уже ожидали четыре лошади, к сожалению, все под креольскими седлами.

Такая седловка вещь довольно сложная: на спину лошади последовательно накладываются — рядно или просто — мешок, два потника, нечто вроде короткого вальтрапа из толстой кожи, деревянный ленчик, подпруга, две бараньих шкуры с мехом, кожаная покрышка и наконец вторая подпруга. Получается такое пышное сооружение, что ноги у всадника расперты в стороны и правильная посадка ему затруднена до предела. Уздечки тут применяются исключительно мундштуковые, а стремена деревянные, лишь снаружи окованные железом, — очень часто всадник за них держится только большим пальцем босой ноги. Он, конечно, не облегчается, на таком седле это почти невозможно, да и рыси тут, как аллюра, не существует, все лошади ходят только шагом или галопом, и нам своих верховых коней приходилось к рыси специально приучать.

Все парагвайцы хорошие наездники и скачки, устраиваемые по праздникам почти в каждом селе, являются их излюбленным развлечением. Но при езде никто каких-либо определенных правил не придерживается и каждый сидит в седле, как ему удобней. Зато особое внимание обращается на то, чтобы лихо сесть на коня или въехать на нем в чужой двор. Тут уж всадник без всякой жалости дает шпоры и мундштуки, лишь бы лошадь под ним загарцевала и завертелась чертом. В силу такого воспитания, сплошь и рядом самая мирная парагвайская кляча, которая в пути скорее даст себя убить, чем пойдет быстрее черепахи, когда вы на нее садитесь, начинает вдруг симулировать бешеный темперамент, храпит, рвется, становится на дыбы и т.п.

При выезде из села к нам присоединился администратор. Он сидел на отличном коне и был одет с заметным шиком, но без сапог, и громадные рыцарские шпоры красовались у него прямо на голых пятках.

Эта всеобъемлющая парагвайская босоногость вовсе не является следствием бедности, как я вначале думал. Добротные крестьянские сапоги в то время стоили тут 300 пезо, а более легкую деревенскую обувь можно было купить буквально за гроши, однако пользовались ею почти исключительно иностранцы, ибо парагвайцы отличаются каким-то органическим отвращением к обуви, часто доходящим до анекдотичности. Даже богатые люди, горожане и помещики, которых положение обязывает выходить в сапогах или в ботинках, по возвращении домой их обычно сейчас же сбрасывают.

Помню, однажды, в лучшем обувном магазине Асунсиона я покупал себе ботинки, когда туда вошел парагваец, одетый в безукоризненно сшитый европейский костюм, при галстуке, накрахмаленном белом воротничке и прочих онерах. Ботинки на нем тоже были, но он хотел купить новые. Примерив несколько пар, выбрал, наконец, одну из самых дорогих, затем попросил у продавца сапожный нож и собственноручно вырезал на обоих новых ботинках по большой круглой дыре в области мизинцев, где у него, очевидно, были мозоли, надел обновку, расплатился и вышел.

Русские офицеры, участники боливийской войны, мне рассказывали, что даже в Чако, где земля покрыта всевозможными колючками и зарослями кактусов, солдаты упорно ходили босиком, а выданные им казенные ботинки носили в ранцах и всячески старались потерять.

В Асунсионе я часто ловил рыбу возле президентского дворца, у входа в который стояли парные часовые — гвардейцы в очень импозантной парадной форме. И неоднократно наблюдал комическую процедуру их смены: разводящий подводит к двум старым часовым двух новых, все пятеро в зеркально начищенных черных ботфортах. Но едва он завел за угол смененных часовых, новые моментально стаскивают с себя ботфорты и аккуратно ставят их рядом, чтобы вновь одеть только за несколько минут до смены. Мимо проходят офицеры и генералы, босоногие часовые отчетливо берут на караул, начальство им благодушно откозыривает и по поводу того, что они стоят на посту отдельно от своих ботфортов, не говорит ни слова.

И другая сценка, традиционная для тогдашнего Асунсиона: на главной улице города стоит полицейский и дирижирует движением. Он в полной форме, но босиком, а сапоги стоят рядом. Однако, если в поле его зрения появится прохожий, хотя бы отлично одетый, но без пиджака, он его немедленно арестует — это тут считалось вопиющим неприличием. А в пижаме можно было разгуливать по столице сколько угодно. Мой большой приятель хан Нахичеванский, человек грузный и сильно страдавший от асунсионской жары, упорно ходил по городу в спортивной рубахе с галстуком и его столь же упорно арестовывали, пока он не раздобыл медицинского свидетельства о том, что в пиджаке ему ходить нельзя по состоянию здоровья.


Однако, я отвлекся от событий дня. Путь наш лежал через бесконечно длинную кампу, тянувшуюся параллельно реке и покрытую кое-где небольшими перелесками; слева ее окаймляли невысокие, поросшие довольно редким лесом холмы, а справа виднелась темная полоса прибрежной сельвы. Ландшафт производил приятное впечатление, а кампа, не в пример „школьной", была покрыта свежей, сочной травой и выглядела отрадно.

По предложению администратора, было решено начать осмотр с самых удаленных от Ипанэ участков, а на обратном пути держаться ближе к берегу и посмотреть, есть ли что-нибудь подходящее там. Путь предстоял долгий, и чтобы скоротать время, я завязал „познавательный" разговор с менонитом:

— Как вам кажется, Корнелий Васильевич, выйдет здесь что-нибудь путное из нашей колонии, или мы только зря потеряем время и деньги?
— Трудно сказать, — помедлив ответил менонит. — Конечно, и жить, и работать тут можно. Не пропадете и вы, если по-настоящему станете трудиться и устоите перед всеми ожидающими вас испытаниями. Земля здесь плодородная. Для жизни она даст все, что вам нужно, а вот для кармана почти ничего.
— А что же надо делать, чтобы и карман пополнялся?
— Можно подыскать какую-нибудь побочную статью дохода. Приобрести, например, грузовик, скупать у крестьян продукты и возить их в город. Впрочем, я это уже испробовал и прогорел... А то можно организовать небольшой заводик и гнать канью — на нее всегда есть спрос.
— Почему же вы этим не займетесь?
— Слишком дорого стоит оборудование и разрешение. Если бы у меня были такие деньги, я бы тут и без всякого завода через десяток лет стал миллионером!
— Каким же образом?
— Занялся бы скотоводством! Ведь этот район для него создан самим Богом! Земледелием тут перебивается только беднота. А вы поглядите какие здесь кампы! Несколько сот гектаров превосходного пастбища в любом месте можно получить совершенно даром, их даст своей властью хотя бы наш администратор. Таким образом, прокорм скота ничего не будет стоить. А коровы километров за полтораста отсюда, ближе к Бразилии, продаются в среднем по 400 пезо. Значит, если у вас найдется на это сорок тысяч, можно купить сто голов, а для начала этого более чем достаточно.
— Да, но когда мы начнем получать с этих голов доход?
— На четвертый год, когда продадите первый трехлетний приплод. Конечно, в течение этих трех лет нужно как-то прожить, но ведь никто вам не мешает на это время обработать клочок земли, который вас прокормит.
— А кому и где можно продать этих коров?
— Их в любом количестве и по твердой цене берет Аргентина для своих хладобоень, это тут налажено отлично. Так вот, предположим: что ежегодно вы продаете половину своих трехлеток, а другую половину оставляете на приплод. Через десяток лет у вас многие тысячи голов скота и вы загребаете деньги лопатой.
— Но этих тысяч вы уже не прокормите на своем пастбище.
— Конечно нет. Но тут где угодно можно очень недорого арендовать целую эстансию в десять-двадцать тысяч гектаров, надежно огороженную и имеющую все необходимые загоны и постройки. И когда она вам понадобится, деньги на аренду уже у вас будут. Нет, скотоводство это единственное, на чем тут можно разбогатеть по-настоящему! Вы посмотрите сколько в этих краях таких „эстансиеро", да порасспросите-ка местных жителей, с чего они начали! Некоторые лет двадцать тому назад не имели и десятка коров, но зато имели на плечах хорошие головы!

Действительно, в это время мы ехали мимо проволочных изгородей необозримо громадных эстансий.

То, о чем говорил менонит я уже слышал и раньше от знакомых парагвайцев в Концепсионе. Над этим стоило призадуматься. Прикидывая в уме оставшуюся у нас в кассе наличность, я подсчитал, что мы свободно можем приобрести по двадцать голов скота на каждого члена группы и сверх того хватит денег на организацию небольшого подсобного земледелия. На мой вопрос о пастбище, администратор ответил, что тысячу гектаров кампы, по которой мы едем, он может дать нам своею властью в любом месте. Для начала этого было вполне достаточно.

Проехав верст двадцать пять вдоль опушки леса, мы всюду видели одно и то же: там где на кампе был хоть какой-нибудь родничок или близость подпочвенной воды позволяла вырыть колодец, все было густо заселено, а там, где опушка оставалась незанятой, не было никаких признаков влаги.

Разочарованные, мы пересекли кампу и, приблизившись к реке, тронулись в обратный путь. Вначале и здесь не замечалось ничего пригодного, но наконец, верстах в восьми от Велена, судьба над нами сжалилась. Тут, покрытая сочной травою кампа мысом вдавалась в прибрежный лес, переходя в ряд живописных полян, каждая из которых могла служить прекрасным местом для нашего поселка. От последней поляны через лес шла дорожка к берегу, который в этом месте был довольно высок и сверху хорошо было видно как в кристально-прозрачной реке плавали крупные рыбы. У самой воды тут и там высились заросли бамбука: это обеспечивало колонию легким и удобным строительным материалом, да и лес тут был не чета казенным, в нем было сколько угодно высоких и ровных деревьев негниющих пород. На берегу, у отмели виднелись многочисленные следы тапиров и еще каких-то животных, очевидно они приходили сюда на водопой.

Из разговоров с администратором я выяснил, что этот берег и лес принадлежат здешнему помещику майору Медине, который жил в Концепсионе. Мы его уже знали, так как он, в числе других гостей, приезжал к нам в школу и был одним из наших искренних доброжелателей. И администратор и менонит аттестовали его как хорошего и сердечного человека, с которым не трудно будет поладить насчет берега. Кампа, примыкавшая к его владениям, была свободна и могла быть предоставлена нам. Слева с нею соприкасался казенный лес с хорошим красноземом, на его опушке стояла одинокая чакра с апельсиновым садом, которую хозяин сразу согласился продать за пустяшную цену. На ней был и хороший колодец, глубиной всего в четыре метра.

Дружно придя к заключению, что лучшего места для нашей колонии нельзя себе представить, мы выкупались в реке и под вечер в самом радужном настроении возвратились в Велен.