ВСТРЕЧА С ВОЗВРАЩЕНЦАМИ

Автор: Yustas.

Утром с „Липари" сошли все полноправные пассажиры, после чего буксир утащил его на товарную пристань, где он принялся разгружать свои трюмы. Нам же по обычаю объявили, что никто из русских на берег пущен не будет и всем надлежит ожидать на пустом пароходе пересадки на другой, который отправится в Парагвай только через пять дней.

 

Перспектива была не из приятных, тем более что все вещи, даже мелкий ручной багаж, у нас отобрали и увезли в таможню, позволив оставить только пижамы и умывальные принадлежности, но потом отобрали и их. Вообще нужно сказать, что даже нас, не избалованных международной корректностью русских эмигрантов, изумила абсурдная строгость аргентинских портовых и таможенных властей. Складывалось впечатление, что тут каждый по мере сил и возможностей старается сделать нам какую-нибудь неприятность. Даже спуститься по трапу опустевшего парохода и купить газету у стоявшего тут же газетчика никому из нас не позволили. Впрочем мы тогда еще не знали о магической силе взятки, при помощи которой в Южной Америке можно двигать горы.

К счастью о приезде нашей группы узнал местный русский священник, отец Константин Изразцов, пользовавшийся в Аргентине большим влиянием. На следующее утро он приехал к нам на пароход и сообщил, что под его поручительство всем разрешено свободно выходить в город.

Батюшку сопровождало несколько русских, среди которых оказался казачий офицер Хапков, уехавший в Парагвай в составе первой группы колонистов полгода тому назад. Теперь он возвращался во Францию. Разумеется, его сейчас же обступили толпой и посыпались вопросы:

— Ну, как там в Парагвае? Какую и где дают землю? Как к нашему брату относятся парагвайцы? Каковы условия жизни и труда? Почему вы оттуда уехали? — и т.п.
— Да трудно объяснить все это вам, совершенно не представляющим себе парагвайской действительности, — ответил Хапков. — На первый взгляд все как будто бы ничего: и страна хорошая, и народ симпатичный, и земля прекрасная, и растет на ней все, что посадите. Но попробуйте сначала очистить участок под посевы! Дают вам полосу леса, абсолютно непроходимого: все заплетено лианами и колючками, без топора шагу ступить нельзя. Срубите вы дерево, оно повисает на лианах и не падает. Срубите все соседние, образуется гигантская куча, которую никакими силами не растащишь. Остается только одно: жечь все на месте. Лес сырой, горит плохо, приходится повторять эту операцию много раз. В результате мелочь сгорит, а стволы и пни останутся. Стволы можно распилить и вытащить, но это каторжный труд, ибо деревья там твердые и тяжелые как железо. А с пнями вообще ничего не поделаешь, корни у них такие, что корчевать и не пробуй. Пахать на подобном поле нельзя несколько лет, пока пеньки не сгниют. В ожидании этого, парагвайские крестьяне кое-как взрыхляют землю мотыгами и сажают между пнями маниоку и кукурузу, довольствуясь тем, что вырастет. Запросы у них невелики: есть над головой навес, а на обед вареная маниока, вот и ладно. У нас же потребностей больше и удовлетворить их при таком хозяйстве никак нельзя.

— Вы наверное думаете, что крестьяне там живут, как в русских деревнях, — продолжал он, — Как бы не так! Парагвайское жилище — это простой навес, или в лучшем случае хибарка, со стенами из вбитых в землю кольев, даже не обмазанных глиной. Горбачевскую брошюру читали? Помните там про умеренный украинский климат! Ну, вот, поезжайте и увидите какая это Украина! Жара аховая, лишающая вас всякой энергии. А работать надо, да еще как! Ну, это, конечно, не все, Видите мои руки? — показал Хапков. Они были густо покрыты мозолями, шрамами и какими-то темными пятнами. — Все это будет и у вас. Подкожных блох будете вытаскивать из своих передних и задних конечностей сотнями. Но блохи, в конце концов, зло не такое страшное, как комары и муравьи: первые не оставляют вас в покое ни днем ни ночью, вторые пожирают почти все, что вы посеяли. Бороться с ними без денег немыслимо, а деньги у вас скоро кончатся и новых вы не заработаете. Конечно, все переболеете акклиматизационными болезнями: будут у вас поносы, солнечная чесотка, по телу пойдут нарывы и язвы. Впрочем, через несколько месяцев, когда кровь приспособится к новым условиям, все это само пройдет. Словом, не хочу вас запугивать, но выдержат там очень немногие, остальные разбегутся кто куда, как разбежались две первые группы.
— А что представляет собой станица генерала Беляева и много ли в ней сейчас народа?— осведомился я.
— Станица? — с недоумением переспросил Хапков, — Да вот, сами увидите. А народу там еще немного осталось. Лес, конечно, больше никто не пытается корчевать, но некоторые из имевших деньги купили себе у парагвайцев готовые чакры и на них ковыряются. Ну, всего хорошего, мне пора, — заторопился он. По всему было заметно, что разговор на эту тему не доставлял ему удовольствия.

Проводив гостя мы молча переглянулись. Говорил Хапков спокойно, без всяких признаков озлобления и не обвинял никого, в словах его чувствовалась правда. Судя по могучей фигуре и показанным нам рукам, отнести его к разряду малодушных и убоявшихся труда тоже было нельзя. По всему было видно, что этот человек сдался только после упорной борьбы.
— Ну, нас много, а на миру и смерть красна,— утешались мы. — Одиночки, конечно, не выдерживают, а сообща, Бог даст, справимся.


 

В тот же вечер нам довелось беседовать с другим беглецом из Парагвая, капитаном Ардатовым, уехавшим со второй группой. Этот оказался гораздо прямолинейней Хапкова.
— Станица генерала Беляева? — переспросил он, — Как же, как же, цветущий край, где все обильем дышит и где я имел сомнительное удовольствие побывать. Вам, конечно, тоже прожужжали уши чудесным украинским климатом, величием города Энкарнасиона, благоустроенной станицей, школой, церковью, госпиталем с тремя врачами, широкой помощью правительства и прочими. Втирали все эти очки и нам, а на деле получилось так: приезжаем в Энкарнасион — дыра прямо зловещая, даже на приличное село не похоже. Тут нашу группу встретил генерал Беляев — симпатичный, ласковый, всем нам страшно понравился. „Добро, говорит, пожаловать, дорогие! Сейчас я вас помещу в здешней казарме, накормлю, дадим вам денек отдохнуть, а потом отвезем в станицу".

Ну, пришли в казарму: голая комната с цементным полом, даже сесть не на что. Принесли парагвайский чай — какую-то бурду без сахара и без хлеба. Выпили мы его и ждем что дальше последует, Но генерал говорит: „Извините, господа, Парагвай страна бедная и больше ничего предложить вам не может".

На другое утро появился какой-то обшарпанный дядя, генерал его нам представил: станичный атаман. Подали и подводы, в каждую впряжено по шести волов. Смотрим мы и диву даемся: зачем, думаем, в такие маленькие телеги по целому стаду впряглись. Но эта загадка вскоре разъяснилась: дорога, оказывается, такая, что по ней и в сухую пору шестерик волов еле тянет, а после хорошего дождя на нее и не суйся. Ну, значит, тронулись. Не успели проехать и полпути, как пошел дождь, к счастью, не очень сильный, но все же дорогу начало быстро развозить. Вещи наши и дети были на телегах, туда же пристроили дам, а сами топали пешком, по щиколотку в грязи; от Энкарнасиона ехать надо было всего десять верст, а ушел на это путешествие целый день. Начало темнеть, когда телеги остановились. Атаман говорит: „Слезай, ребята, приехали в станицу!"

Сначала мы подумали, что он шутит: кроме огромной поляны и окружающего ее леса вокруг ничего не было видно. Наконец заметили на опушке жалкую хибарку — стены из плетня, крыша соломенная — и спрашиваем: а это что, школа, больница или отель для приезжающих? Атаман говорит: „Нет, это мое жилище, оно же и станичное управление. А что касается отеля, то пожалуйте, он тоже тут рядом. Его начала строить первая группа, но недостроив разбежалась, так что вам самим придется его закончить".

С этими словами подвел он нас к нескольким вкопанным в землю столбам. Сверху были положены жерди для крыши, но ни самой крыши, ни стен не было в помине. Атаман торопит: „Выгружайтесь, не задерживайте возчиков!" Ну, сложили мы вещи в „отель" и стоим как дураки. Атаман пожелал нам спокойной ночи и ушел. Моросит дождь, темно, хоть в морду бей, мы мокрые и усталые как собаки, с нами, заметьте, женщины и дети, а обсушиться нельзя и деваться некуда, нет даже огня. Сами понимаете, какие тут благодарности и пожелания сыпались в адрес генерала Беляева, Горбачева и прочих благодетелей, причастных к этому делу!

Наконец решили — не пропадать же так! Принялись при свете двух электрических фонариков, которые у нас нашлись, лазить на карачках по кампе и рвать мокрый бурьян. Закрыли им часть крыши и кусок стены, чтобы не забивало дождем.

Утром показалось солнце, мы обсушились и давай осматриваться. Видим, не ошиблись, никакой станицы нет. Пришел атаман — единственный, кажется, человек, оставшийся тут из первой группы, и говорит: „Можете выбирать себе по куску леса, кому где нравится, и приступать к расчистке." „А где же, спрашиваем, инвентарь? — Какой, отвечает, вам еще инвентарь? Все надо покупать самому. Дают только землю, да и то с нею дело темное: говорят, она принадлежит вовсе не казне, а какому-то крупному помещику и очень возможно, что он нас отсюда выпрет, как только мы ему подкорчуем немного леса." Ну, попробовал кое-кто из нас рубить лес и строить себе хибарки, но куда там! Деревья поблизости остались только никуда не годные и кривые, из них и столба не выкроишь. Не прошло и месяца, как почти все разбежались.

— Ну, а хоть паек-то вам давали? — полюбопытствовал я.
— Привозили раз в неделю фасоль, кукурузу и мясо. Но ни муки, ни хлеба. Мясо в такой жаре не то что неделю, и до вечера не сохранишь, приходилось резать его на полосы, вялить на солнце, а потом полу-вонючим варить. Этим и ограничилась вся помощь „Колонизационного Центра", который оказался частным предприятием генерала Беляева. Сам он имел благоразумие в „станицу" с нами не поехать — прямо из Энкарнасиона повернул оглобли домой.
— Простите, капитан, за вопрос, — сказал кто-то, — а вы с досады не сгущаете ли краски?
— Зачем я стал бы их сгущать? Ведь через неделю вы сами туда попадете и увидите все это воочию. А месяца через три-четыре, уверен, почти все будете в Аргентине, вот тогда и продолжим этот разговор.

Когда мы передали все это возвратившемуся с берега Керманову, он только досадливо отмахнулся:
— Охота вам слушать всяких неврастеников и брехунов! Что же они, по-вашему, заслуживают большего доверия, чем известный всему русскому Зарубежью генерал? Надо просто гнать в шею подобных провокаторов!
Мы не знали, что и думать. Если даже в рассказах возвращенцев были преувеличения, то все же от хорошей жизни не бегут, а они сбежали. Было очевидно, что на практике все получается далеко не так гладко, как в теории.

А будущее показало, что в этих рассказах особых преувеличений не было. Месяца два спустя, в газетах появился официальный отчет русского священника, отца Михаила Кляровского, который специально ездил обследовать „станицу имени генерала Беляева" и положение тамошних колонистов. Никакой станицы он не обнаружил и, по его словам, „нашел только пустое место, почему-то названное станицей, да несколько русских семей, которые находились в ужасном положении. Они плакали и проклинали тех, по чьей недоброй воле туда попали".